Скульптор Владимир Цигаль рассказывает о "блудном сыне России" - Степане Дмитриевиче Эрьзе
Владимир Цигаль (1917-2013). ''Академик. Автопортрет'', 1998. Бронза, 55х20х18 см.
Государственный музейно-выставочный центр ''РОСИЗО'', Москва
У меня в мастерской с потолка свисает стальной трос, к которому прикреплен увесистый мотор со шлангом, обвитым металлической оплеткой, а на конце здоровенный бур. Я им давно не работаю: теперь в Москве можно купить любые инструменты - легкие, удобные, - а в прошлые годы я им обрабатывал камень и бронзу, но держать его во время работы было трудно. Техника все же, техника американская - я гордился им и продолжал работать.
Купил я его у скульптора Юлии Альбертовны Кун[1] (вы видели, наверное, ее скульптуру "Женщина с пароходиком" у Речного вокзала?) <...>
Юлия Кун. ''Водный путь'', 1937. Бетон, гранит. Северный речной вокзал, Москва
Юлия Альбертовна одно время работала с Эрьзей, приехавшим из Аргентины с огромным количеством своих деревянных скульптур, с заграничными инструментами и фантастическими корневищами аргентинского дерева "кебрачо" и "альгарробо", еле разместившимися в трех грузовых вагонах. Приехал восторженный, после потрясающего успеха своих выставок в Америке и Европе, и счастливый тем, что передаст все свои произведения в дар своей стране, о чем так мечтал долгие годы за границей...
Фрагменты дерева кебрачо, привезенного Степаном Эрьзей в 1950 году в Москву. Фото: galik-123.livejournal.com
Вот тут-то и начинается та история, о которой я хочу вам рассказать.
"Когда С.Д. Эрьзя возвратился в Москву, ему было уже около 75 лет", - писали в каталоге выставки, - "но долгожданная встреча с родной землей будто окрылила его, одарила приливом новых сил и вдохновения"[2].
А я был свидетелем того, как "одарила»" и "окрылила" его Родина. Маленький, седой Эрьзя метался от железнодорожной станции к правлению МОСХа и обратно. Его вагоны не разгружали уже несколько дней. Он недоумевал, возмущался и кричал, что у него в Америке купили всю выставку одним разом, что он сделал еще шестьдесят скульптур в дар своей Родине, что вагоны загнали в тупик, и его скульптуры разворуют!
"Вышестоящие организации" и правление МОСХа, по-своему, тоже недоумевали и возмущались: «Кому нужна вся эта формалюга и куда ее девать?"
Но наши соцреалистические устои были незыблемы до тех пор, пока "наверху" не поняли, что все это грозит международным скандалом, и "посоветовали" МОСХу устроить его выставку на Кузнецком, 11.
Казалось бы, все споры и ругань в МОСХе шли при закрытых дверях, а начальнический шепот и звонки - в тиши кабинетов, но откуда-то это всем стало известно, и на Кузнецком перед входом на выставку с утра начали собираться толпы парней и девушек с подписными листами в защиту выставки.
И впрямь неудивительно: привыкнув к огромным манежным экспозициям с множеством портретов рабочих, ученых и колхозников, с "революционной тематикой" и "ударниками коммунистических бригад", - трудно было отыскать среди этого тысячного поголовья истинные шедевры. (А они были на каждой выставке! Именно из них формировались советские разделы Третьяковки, Русского музея и других музеев страны, которыми мы и сейчас гордимся.)
Да, так вот, неудивительно, что произведения Эрьзи вызвали ажиотаж своей новизной и непохожестью.
На его выставке, на постаментах или низких подиумах, будто затаившись, сквозь фантастическое переплетение корневищ кебрачо глядели - "Марта", "Пламенный", "Аргентина", "Мужество", "Голова боливийца", но и "Ужас", "Думы", "Автопортрет", "Портрет матери скульптора", "Крестьянин-мордвин" или женщина с закрытыми глазами, задумчивая и страстная, или устремленная куда-то вдаль "Боливийка". А другие корневища под волшебным резцом Эрьзи преображались в обнаженные фигуры женщин, таинственных и манящих.
''Автопортрет'', 1947. Кебрачо, 48х38х36 см.
Мордовский республиканский музей изобразительных искусств имени С.Д. Эрьзи, Саранск
''Портрет матери'', 1940. Урундай, 137х140х79 см.
Мордовский республиканский музей изобразительных искусств имени С.Д. Эрьзи, Саранск
''Ужас'', 1933. Кебрачо, 34х103х38 см.
Мордовский республиканский музей изобразительных искусств имени С.Д. Эрьзи, Саранск
''Тоска'', 1944. Кебрачо, 51х87х54 см.
Мордовский республиканский музей изобразительных искусств имени С.Д. Эрьзи, Саранск
''Аргентинка'', 1941. Кебрачо, 52х63х31 см.
Мордовский республиканский музей изобразительных искусств имени С.Д. Эрьзи, Саранск
''Крестьянин-мордвин'', 1937. Кебрачо, 59х34х39 см.
Мордовский республиканский музей изобразительных искусств
имени С.Д. Эрьзи, Саранск
''Мужской портрет'' (Думы), без даты создания. Кебрачо, 48х56х23 см.
Мордовский республиканский музей изобразительных искусств имени С.Д. Эрьзи, Саранск
''Мужество'', 1932. Кебрачо, 54х37х47 см.
Мордовский республиканский музей изобразительных искусств имени С.Д. Эрьзи, Саранск
''Пламенный'', 1934. Кебрачо, 50х39х55 см.
Мордовский республиканский музей изобразительных искусств имени С.Д. Эрьзи, Саранск
''Портрет Героя Социалистического Труда Ш. Ахметжановой'' (Казашка), 1955. Альгарробо, 57x37,5x29 см.
Мордовский республиканский музей изобразительных искусств имени С.Д. Эрьзи, Саранск
''Молодость'', 1940. Альгарробо, 207x58x55 см. Государственный Русский музей, С.-Петербург
''Обнаженная'', 1930. Кебрачо, 195х58х44 см.
Мордовский республиканский музей
изобразительных искусств имени С.Д. Эрьзи, Саранск
''Любовь'', 1955. Альгарробо, 30,5x28x26,5 см.
Мордовский республиканский музей изобразительных искусств имени С.Д. Эрьзи, Саранск
Я не зря начал свой рассказ с висящего у меня в мастерской мотора с разнокалиберными шарошками[3]. Помните? Именно такими инструментами Эрьзя обрабатывал свои скульптуры.
Я был на этом вернисаже. Начальство выступало дипломатично, вежливо и все же вскользь упоминало о "буржуазном влиянии" из-за долгого отсутствия в стране и «"некоторой стилизации", но зал эти замечания встречал бурным протестом, криками "Долой" и свистом из задних рядов.
Эрьзя сошел по ступенькам к публике. Ему кричали "Ура", поздравляли, а он что-то бурчал в ответ скороговоркой сквозь седые мохнатые усы - маленький, озлобленный, обиженный гномик.
Вход в выставочный зал на Кузнецком Мосту, Москва, 1954.
Фото из собрания Мордовского республиканского музея изобразительных искусств имени С.Д. Эрьзи, Саранск
На следующий день на горбатом Кузнецком еще сильнее бурлили страсти. Толпы народа запрудили улицу, к дверям выставки не пробиться. Какие-то здоровенные парни всем распоряжались и командовали, а внутри зала, на выставке, достаточно было кому-то высказать свое робкое несогласие или даже сомнение, как его хватали и вышвыривали за дверь на посмешище и улюлюканье толпы.
Тогда и правлению МОСХа пришлось организовать свое дежурство. Но дежурным пришлось туго. Вот Лёва Писаревский[4], как обычно на собраниях, наклонив упрямо голову и свесив чуб, попробовал поспорить и что-то доказать Эрьзе. Но не успел он и рот раскрыть, как его подхватили сзади, отволокли в темный угол, стукнули пару раз и вытолкнули на улицу.
А там уже страсти кипели вовсю. Какая-то тощая девица размахивала плакатом со стихами: "После Эрьзя Герасимова смотреть нельзя!". Будто нарочно, чуть выше, наискосок от выставки Эрьзи, на Кузнецком, 20, открылась выставка Александра Герасимова[5] - он только что приехал из Индии и привез много цветных акварелей.
Казалось бы, не создавать ажиотаж, показать разных художников, ибо у людей столько несхожих симпатий, привязанностей, а наши умники решили проще: "Выставку Эрьзи закрыть".
Что было!!!
Опять толпы с подписными листами и требованием выставку продлить. Прохожие недоумевают: "Какая выставка? Абстракциониста или аргентинца? Говорят, там только какие-то коряги. Да?". Одни подписывали, не зная что, другие проходили мимо. Но тогда было еще, ой, как далеко до теперешней вседозволенности: огромные скульптуры быстро погрузили и вывезли на квартиру Эрьзи, на улицу Георгиу-Дежа, в район Песчаных, недалеко от моей мастерской.
Экспозиция персональной выставки Степана Эрьзи. Выставочный зал, Кузнецкий Мост, 11. Москва, 1954 год
Как-то я зашел к нему. Прохожу по темному, мрачному коридору, заваленному корягами этого иноземного, не русского, дерева, в коих еще не разгаданные тайны людских страстей, лиц, чувств, борьбы и умиротворения, и вижу маленькую, небрежно отформованную скульптуру на гипсовом кубике. Это проект памятника Некрасову. А я думаю, что это не столько проект памятника, сколько мучительное стремление Эрьзи хоть как-нибудь, вновь обрести былое признание. Но, увы, жизнь его, будто фейерверк, взорвавшись многоцветием звезд, опала, волоча за собой поникший хвост дыма.
Н.А. Некрасов".
Фигура к конкурсному проекту памятника
для сада ''Прудки'' в Ленинграде, 1955-1956.
Гипс тонированный, 105х34,5х27 см.
Государственный музей городской скульптуры,
С.-Петербург
В это время, опередив меня, в мастерскую пришла большая группа студентов какого-то технологического института. Они окружили Эрьзю. За их спинами мне был виден только красный колпачок его шапочки. Эрьзя громко, чтобы слышали все, жаловался на свою судьбу:
- Вот здесь, на полу, я сплю и ем из одной миски со своей собакой, - причитал он. - Денег нет... С выставки ничего не купили, ни одной скульптуры. А в Аргентине у меня один американец сразу всю выставку скупил...
Студенты сочувственно кивали головами, возмущались.
- Как же так, - говорит какая-то женщина. — У вас же только Третьяковская галерея купила скульптуру за 14 тысяч рублей. - Она протиснулась вперед. - Я как раз принесла вам договор на подпись.
- Подумаешь, 14 тысяч! Это четырнадцать копеек! — пробурчал Эрьзя, но договор подписал[6]. |
Я посмотрел вокруг: квартира в новом доме, но так захламлена; мебели нет, в углу свалены мешки с гипсом и какие-то формы, а рядом с пустой миской пошевеливает хвостом и поглядывает на нас черная собачка.
Вот так еще один "блудный сын" России, посланный Луначарским за границу с выставкой своих произведений, чтобы привезти славу и признание своей стране, не совладал с успехом и "позабыл" вернуться[7]. Двадцать пять лет он нежился в любви и восторгах публики, но и каялся, и страдал, как от зубной боли, и свои ностальгические стенания воплощал в "Автопортрете", в «Тоске" и "Ужасе", не ведая, что значительная доля интереса к нему определена (как и у нас к иностранцам) надеждой на что-то новое, неведомое, иноземное. А когда это приедается, то и пропадает ажиотаж, а с ним и кассовые сборы.
Зато все страсти стихают, как только художник из действующего, мыслящего, творящего умолкает навеки. Тогда благодарная Родина, во искупление своей вины, водворит его творения в тишину и торжественность музейных залов, и он сам станет как бы музейным экспонатом, с инвентарным номером и строками в каталоге. Его можно будет оставить в музейной экспозиции или поместить в запасник. Вписать в историю или вычеркнуть и забыть на годы. Он уже не опасен. А потом последующие поколения вдруг откроют для себя эти забытые творения, будут реставрировать у них носы, руки и прочие интимные детали и с гордостью поволокут в музей.
Степан Эрьзя в московской мастерской, 1950-е годы
Степан Эрьзя в мастерской, Москва, 1950-е.
Фото из собрания Мордовского республиканского музея изобразительных искусств имени С.Д. Эрьзи, Саранск
Степан Эрьзя с собакой Леоном. Буэнос-Айрес, Аргентина, 1940-е годы.
Фото из собрания Мордовского республиканского объединенного краеведческого музея имени И.Д. Воронина
Степан Эрьзя со своей натурщицей,. Москва, 1950-е годы.
Фото из собрания Мордовского республиканского объединенного
краеведческого музея имени И.Д. Воронина
Я пишу о некоторых "заблудших"сынах Родины, но не об их творчестве, а о том возмущении и удивлении, которое владело ими, - так бескорыстно и щедро одарившими свою Родину самым дорогим для них - бриллиантами души своего таланта. И сколько же таких пугливых талантов из-за невостребованности, непонимания, скудности нашей жизни, а порой из-за выстрелов в подвалах, разбежались по белу свету!? Да и бегут еще...
''Портрет И.В. Сталина'', 1954. Кебрачо, 46x100x58 см.
Мордовский республиканский музей изобразительных искусств имени С.Д. Эрьзи, Саранск
Но теперь Россия, как некогда библейский "Отец", их милует, награждает и призывает вернуться. России надо же кем-то гордиться!
Так и с Эрьзей было: отошел он в мир иной, затих, умиротворился, и тогда его произведения отвоевал себе Саранск. Мордовии тоже нужны свои таланты, своя слава и герои[8].
Спустя время, мы поехали с Колей Пономаревым в Саранск. Давно нас приглашали. Обещали "такую рыбалку!" с "такими рыбами", о которых обычно мечтают все рыбаки. Встретили нас на машинах еще за много километров от города:
- Выставку посмотрим завтра, - заверили нас хозяева города, - а с дороги нужно отдохнуть. Сходим на рыбалку, места у нас заповедные, бобры водятся и рыба всякая <...>
Выставку Эрьзи широко и полно представили в Саранске, разместив его скульптуры в центре города, в новом магазинном помещении[9]. Мы проходили через вереницу залов. Белые стены впечатляюще и зримо выявляют затейливые силуэты скульптур.
Но открытие выставки было уже без автора.
С помощью Союза художников СССР была издана хорошая монография Эрьзи. А будучи в Венгрии, я передал ее венгерскому скульптору Йожке Шомоди[10], который собрался в Саранск, чтобы лично познакомиться со скульптурами Эрьзи, ведь мордва и венгры одной угро-финской группы, и язык у них схожий.
Теперь произведения Эрьзи помещены в прекрасном музее рядом с живописью Сычкова, его земляка.
Так, через столько перипетий, расстояний и времени, разных суждений, успехов и обид нашли свое последнее пристанище и утвердились навечно скульптуры Эрьзи - большого мастера.
А я пишу: "Маленький седой гномик, в красной вязаной шапочке с кисточкой". Такой смешной. И, невзирая на весь трагизм его судьбы, я чуть-чуть улыбаюсь. Потому что теперь мне уже семьдесят девять. Значит, я старше Эрьзи?
И, что совсем удивительно, - тоже ношу красную шапочку с кисточкой[11], прикрывая седые волосы, и бурчу себе под нос, что раньше мы имели заказы и работали без устали. Строили памятники. Рубили в мраморе скульптуры, лили бронзу. И у нас покупали!
А сейчас я живу на пенсии (правда, высокой), платят мне еще за звание академика и за преподавание в творческой мастерской. Как подаяние. А я хочу работать! Но работы нет. Остается только предаваться воспоминаниям.
Неужели я тоже становлюсь маленьким седым гномиком?
Москва, 1987 г.
Текст по: "Владимир Цигаль. Художники", Москва, 2002
Похороны Степана Эрьзи в Саранске. 29 ноября 1959 года
[1] Юлия Альбертовна Кун (1894-1980), скульптор. Работала переводчиком у Степана Эрьзи за рубежом (Прим. сайта ОМС).
[2] Персональная выставка Степана Эрьзи открылась в Москве 3 июня 1954 года в выставочном зале Союза художников СССР на Кузнецком Мосту, 11 (Прим. сайта ОМС).
[3] Шарошки - небольшие вращающиеся абразивные или режущие насадки, которые устанавливаются на специальный мотор (Прим. сайта ОМС).
[4] Лев Моисеевич Писаревский (1906-1974), скульптор (Прим. сайта ОМС).
[5] Александр Михайлович Герасимов (1881-1963), живописец, Народный художник СССР, первый Президент Академии художеств СССР, четырежды лауреат Сталинской премии (Прим. сайта ОМС).
[6] Согласно Статистическим таблицам Центрального статистического управления СССР среднемесячная денежная заработная плата рабочих в 1954 году составляла 772 рубля (Прим. сайта ОМС).
[7] В 1926 году Степан Эрьзя отбыл из СССР в Аргентину с целью устройства выставки скульптуры и укрепления художественных связей двух стран. На родину вернулся только в 1950 году (Прим. сайта ОМС).
[8] Степан Эрьзя родился в селе Баево Алатырского уезда Симбирской губернии - ныне Ардатовский район Республики Мордовия (Прим. сайта ОМС).
[9] В 1960 году в Саранске открылась Мордовская республиканская картинная галерея имени Ф. В. Сычкова (ныне Мордовский республиканский музей изобразительных искусств имени С.Д. Эрьзи). В нее поступила большая коллекция работ Степана Эрьзи - 171 произведение, переданное из Государственного Русского музея и мастерской скульптора. Первоначальная галерея размещалась в здании бывшего пожарного депо (Прим. сайта ОМС).
[10] Венгерский скульптор Йожеф Шомодьи (1916-1993) (Прим. сайта ОМС).
[11] Традиционно парадная академическая шапочка с кисточкой у членов Академии художеств - черного цвета (Прим. сайта ОМС).